Как проходило прощание с первым избранным народом губернатором Нижегородской области Борисом Немцовым

detail_Очередь к Борису Немцову в Центр имени Сахарова была сегодня такой же длинной, как траурный марш к месту его гибели два дня назад. Я увидел в ней губернатора Кировской области Никиту Белых. Он стоял в ней долго, с самого начала. Конечно, мог и не стоять. В конце концов, немногие стояли. Люди же занятые. Было откуда зайти. Для занятых все предусмотрели. Но не только Никита Белых отстоял положенное. Нашлись и другие.

Рамка металлоискателя производила странное впечатление. Полицейские, стоявшие около нее, отговаривали людей выкладывать телефоны и ключи:

— Проходите, так будет быстрее!

Спешить, впрочем, было уже некуда. Очередь двигалась медленно. Медленнее, казалось, не бывает. Со скоростью метров 150 в час. Может, 200. Дело в том, что помещение, где проходило прощание, оказалось маленьким: гроб и постамент, на котором он стоял, заняли чуть не все это пространство. Журналисты в страшной толчее толкались друг с другом локтями и камерами, но все равно очень быстро слышали в свой адрес:

— У вас только пять минут.

В траурном зале постоянно разрешали находиться тем, чья телекомпания вела прямую трансляцию. В результате прямую трансляцию стали вести почти все присутствующие, хотя их руководство и не догадывалось, конечно, об этом. И даже с мобильных телефонов «прямились». От журналистов гроб с телом покойного и людей, стоявших вокруг него в такой же толчее, отделял коридор, по которому шла живая очередь. Этот коридор все время сужался, потому что все хотели, конечно, задержаться хоть на секунду и сразу же останавливали всю эту очередь, хвост которой уходил за Верхнюю Сыромятническую улицу, то есть едва ли не на километр.

В Москве в центре им. Сахарова прошло прощание с Борисом Немцовым, который был застрелен вечером в пятницу, 27 февраля. Фото: Юрий Мартьянов / Коммерсантъ

В Москве в центре им. Сахарова прошло прощание с Борисом Немцовым, который был застрелен вечером в пятницу, 27 февраля. Фото: Юрий Мартьянов / Коммерсантъ

Борис Немцов утопал в живых цветах, но неживым казался не из-за этого.

С этого, казалось, вечно загорелого лица словно сошел загар — и это бросалось в глаза.

Я видел, с какими лицами отходят люди от гроба. Увидев его, многие начинали просто рыдать. Девушки уводили своих парней, держа их под руки. Я подошел ближе. И мне показалось, что он едва заметно усмехается, что ли. Я быстро списал свое впечатление на переживания — и посмотрел еще раз. Нет, усмешка не исчезла.

Живая усмешка на неживом лице — вот что делало сейчас Бориса Немцова совсем уже далеким от нас.

Я подумал, что его ведь убили в спину, он даже не подозревал, что через мгновение его не станет. Он шел с красивой девушкой к себе домой — и каким же еще должно было быть выражение его лица.

Ей-богу, он производил впечатление счастливого человека.

И ужасающе несчастными выглядели люди вокруг него. Дети. Близкие. Друзья. Люди из очереди.

Близкие и дети держались. Держалась его 87-летняя мама, у которой сегодня был день рождения. Прощание шло уже около часа, а она даже не присела у гроба, и кажется, ей это даже не приходило в голову.

Мама Бориса Немцова 86-летняя Дина Эйдман у гроба сына

Мама Бориса Немцова 86-летняя Дина Эйдман у гроба сына

Она не присела и через три часа.

Уже пришли и попрощались с ним вице-премьер Аркадий Дворкович (говорили, что вице-премьеры не собираются, но вот ведь собрался же и пришел раньше всех), глава аппарата правительства Сергей Приходько (как и Аркадий Дворкович, не стал ни о чем говорить, потому что все сказал в то мгновение, когда просто появился в дверях этого зала), глава «Росатома» Сергей Кириенко (он даже произнес несколько слов, главными из которых стали вот эти: «Он был романтиком в политике и делал только то, во что верил»), бизнесмены Михаил Фридман и Петр Авен.

Теперь у микрофона стоял академик Юрий Рыжов, который говорил, что «эта трагическая смерть ставит окончательную точку на том, что представляет собой власть»…

Совсем не так по-боевому был настроен министр иностранных дел Литвы Линас Линкявичюс:

— Мы по достоинству оцениваем то, что имели, только когда теряем: свободу, близких… Надо этим дорожить. И нельзя убить бесстрашие… Мы, литовцы, хотим побыть в эти дни с вами…

Я подумал, что ведь есть же, черт возьми, слова, которые можно сказать только сейчас. Их надо только найти. Литовский министр нашел.

Когда Мариэтта Чудакова говорила о том, что чувствует и слышит слова Бориса Немцова «Надо менять Россию!», в зал вошли Александр Любимов и Евгений Ройзман, прилетевший из Екатеринбурга.

Я думал, они тоже что-то скажут. Они не стали. Конечно, было что сказать. Такие слова обычно берегут для особых случаев. Для дня рождения, например. Вот они и берегли.

И теперь они их уже сказали, хоть и про себя, хоть и поздно вроде, и продолжали, может быть, говорить уже не первый день.

Из этих искренних и не все успевших сказать был здесь еще Илья Яшин, но он-то как раз решил выступить и потом долго боролся на крыльце с сигаретой и проиграл: заплакал.

— Кто вы? — усталого вида распорядитель с совершенно потухшими глазами спрашивал пожилого человека с женской сумкой из искусственной кожи через плечо.

— Я?! — удивлялся тот.

— Да, вы… Вы стоите здесь уже десять минут, причем на скамеечке.

— Я из спортклуба «Динамо»! — обиженно отвечал тот.— Я с ним в теннис играл!

Распорядитель вздыхал.

— И они просят меня уйти! — победно переглядывался с соседями пожилой человек.

Соседи отворачивались со скучающим видом. Похоже, у них такого бесспорного алиби не было.

Люди несли с собой цветы и свечи. Фото: Юрий Мартьянов / Коммерсантъ

Люди несли с собой цветы и свечи. Фото: Юрий Мартьянов / Коммерсантъ

Ирина Хакамада, тоже отстоявшая всю очередь, прятала лицо во влажный от слез воротник свитера.

Игорь Свинаренко рассказывал про последнее интервью, которое дал ему Борис Немцов:

— Он говорил, как пришел ребенком к фокуснику, который заставлял зрителей поднимать руки и опускать и засыпать, и они все это делали, а Боря, которому было семь лет, кричал им: «Проснитесь, это же глупо!» То есть он уже тогда был уникальным… И ему нельзя будет научиться подражать…

Но видел я и известных политиков, которые зашли с выхода — так, чтобы не было впечатления, что они совсем уж без очереди заходят в зал, и теперь стояли вместе со всеми остальными и выступали местами даже отчаянно.

Но и Ирина Хакамада решилась выступить:

— Я не хочу смотреть на него. Я считаю, что Боря жив.

Если бы она посмотрела на него, она бы поняла, что это не так.

— Я не хочу говорить о нем в прошедшем времени! — воскликнула она, и было видно, что это еще один человек, который говорит про Бориса Немцова все, что думает.— Мне было очень неуютно в политике, я туда влетела с разгона, а там эти холодные интриги… Он позвал меня в правительство, я держалась за него, как за теплую печку… Эти выстрелы — мимо… Не убить, не уничтожить…

Представителем президента России здесь был Гарри Минх, очень хорошо знавший Бориса Немцова еще с тех пор, когда не только Бориса Немцова мало кто знал, но и он сам, Борис Немцов,— почти никого:

— Борис играл по правилам. Он умел выигрывать по правилам, и по правилам он умел проигрывать.

Не всем понравилось то, что сказал Гарри Минх. Не все здесь играли по правилам. Не все умели играть по правилам. А главное, не все хотели. А многие просто отказывались. И отказываются до сих пор. Сергей Ковалев. Валерий Борщёв. Они тоже были здесь. И сказали потом, что считали нужным. И было ясно: они не знают правил, по которым нарушаются правила. Они их просто нарушают.

В зале Сахаровского центра установлен открытый гроб, люди несут к нему цветы. Фото © РИА Новости. Илья Питалев

В зале Сахаровского центра установлен открытый гроб, люди несут к нему цветы. Фото © РИА Новости. Илья Питалев

— У нас есть свойство: нас объединяет не только радость, но и тяжелые события,— продолжал Гарри Минх.— Надеюсь, объединит и это… Борис любил жизнь, любил Россию, и мне сейчас кажется, что ему отвечали взаимностью.

Стоило остановиться.

Адвокат Бориса Немцова Вадим Прохоров говорил, что «если Борис срабатывался с человеком, то начинал доверять ему просто безгранично». И когда Вадим Прохоров начинал рассказывать о событиях прошедшей ночи, становилось очевидно: Борис Немцов и в самом деле сработался со своим адвокатом, доверял ему и будет доверять теперь всегда:

— Я вернулся из Киева, куда с огромными трудностями была вывезена дама, которая в тот вечер была с Борисом… Власти хотят утвердить свою версию, хотя мы оказываем максимальную помощь следствию…

— Мы, европейцы,— подхватывал депутат ПАСЕ,— слишком долго молчали…

С каждым словом этих людей, хотели они того или нет, Борис Немцов, казалось, входил в новое состояние. Он уже не принадлежал себе (но так в конце концов было и при жизни). Он еще принадлежал этим людям, и то с каждым их словом все меньше и меньше, а главное, он теперь все больше принадлежал истории, где вдруг оказался хотя бы даже за эти три часа (я уж не говорю — за время воскресного траурного марша), и теперь только она сделает с ним то, что посчитает нужным.

Он, безусловно, займет в ней свое место, и, похоже, оно будет таким, что мало не покажется никому — ни друзьям, ни врагам. И сейчас казалось, что с каждым произносимым словом оно все больше и больше.

Появился Анатолий Чубайс, который стал винить себя. В конце концов и в самом деле, во всем же виноват он.

— Всегда, когда мы говорили про него с Гайдаром, Егор говорил: «Боря умный…» Была у Егора такая присказка. Борис постоянно подвергался жестким нападкам, ему, мягко говоря, создавали сложности, а мы к тому же приносили ущерб его популярности… Его жизнь была про одно, и наша вина в том, что у него что-то не получилось. Но я не знаю ни одного случая, когда бы Боря предал… Это не один героический поступок, а вся жизнь. И ничего уже не вернешь, и остается сказать: «Прости».

В зале появился Михаил Прохоров, его нельзя было не заметить, и его сестра Ирина. Михаила Прохорова сразу кивком головы спросили, выступит ли он, и он, в свою очередь, отрицательно покачал головой. От их семьи в этот день выступала Ирина Прохорова.

И все это время мимо текла живая река людей, а вернее, сочился ручеек, а река разливалась вширь снаружи, и там люди понимали, что могут уже не успеть до двух, когда, им сказали, двери закроются, и начинали уже напирать, перекладывая букеты с цветами из руки в руку.

Очень резким был Сергей Ковалев.

Уже около получаса стояла у гроба вдова первого президента России Наина Ельцина и потом сказала:

— Невозможно представить, что рядом не станет Бори Немцова. Что он не скажет что-то легкое, насмешливое и веселое… Наши отношения с ним были неизменными, как бы ни складывалась судьба Бори… Он на любом посту оставался человеком… Знаете,— вздохнула Наина Иосифовна,— они чем-то похожи друг на друга. Они оба смелые, высокие, статные, оба отчаянно бесшабашные…

Она, конечно, говорила сейчас и про своего мужа.

— Борис,— продолжала Наина Ельцина,— как-то отличался от всех нынешних политиков. Они какие-то все скучные. А он такой жизнелюб…

Она осталась и вместе с дочерью Татьяной Юмашевой и Валентином Юмашевым простояла здесь еще больше часа. Хотя с утра у нее было высокое давление. И лучше было бы отлежаться дома.

Михаил Абызов вошел в зал, потом Герман Греф. Алексей Кудрин.

— Все-таки очень грустно, что человек должен умереть, причем страшной смертью, чтобы мы поняли, что рядом с нами был великий человек,— сказал кто-то еще, было уже не видно.

В это мгновение место Бориса Немцова в истории, казалось, стало еще пошире. Так в самом деле казалось. И кажется до сих пор. И значит, так уже и есть.

Алексей Кудрин вспомнил то, что должен был вспомнить именно он:

— Он стал министром и первым вице-премьером в марте 1997 года, и первым делом было выплатить долги по пенсиям. Он нажал на «Газпром», в конце концов получил $2 млрд, и долги были погашены. И с тех пор долгов не было. А через некоторое время все компании страны платили налоги полностью, причем не зачетами, а, как мы говорим, живыми деньгами (это было, пожалуй, одно из немногих преувеличений в этот день.— А. К.). Он таким образом заложил основы рыночной экономики!

Очередь к Борису Немцову в Центр имени Сахарова была такой же длинной, как траурный марш к месту его гибели два дня назад.

Очередь к Борису Немцову в Центр имени Сахарова была такой же длинной, как траурный марш к месту его гибели два дня назад.

После этого я, правда, слышал и о том, что «Борис Немцов был одним из основателей демократического православного движения…»

Ушел Алексей Кудрин, ушел Михаил Прохоров. Осталась Наина Ельцина и еще тысячи людей, большинство из которых по-прежнему были на улице. Прочитал стихи Геннадий Бурбулис: «Чувство собственного достоинства — вот загадочная стезя, на которой запнуться — запросто, а обратно вернуться нельзя».

Потом предложили сделать паузу, чтобы напоследок прошло как можно больше людей (не очень было понятно, как это связано). А это уже почти без четверти два было. Музыка смолкла. В наступившей тишине я отчетливо слышал, как один остановившийся у гроба мужчина громко выговаривал Борису Немцову, склонившись над ним:

— Мы тобой гордимся, понимаешь! Ты настоящий пацан!

И казалось, тот, к кому обращались, вот именно этого не мог не услышать: так страстно это было сказано, так сильно прозвучало.

А кто-то уже читал стихи про Бориса Ельцина: «Борис, борись… Ты завещал нам Россию великую…» Но сейчас это было обращение, конечно, к другому Борису.

Без музыки сразу стало очень шумно.

Чуть не сбили с ног женщину с ребенком в коляске. А женщина эта и сама была еще ребенком.

Зал совершенно заполнился. Организаторы перекрыли вход в две шеренги и пускали по пять человек с большими интервалами. А люди, видимо, в отчаянии глядели на часы и начинали напирать.

И тут железные зеленые двери стали тяжело закрываться.

— Всех же предупредили, что прощание до двух! — раздался голос от микрофона.

Но люди уже не обращали внимания ни на организаторов, ни друг на друга.

— Господа! — снова раздался этот голос.— Сейчас будут выносить тело!

— Да, не Колонный зал Дома союзов…— прошептал стоявший рядом со мной человек.— А он и его заслуживал… У меня в квартире надо было устроить прощание… Она и то больше…

В это время начал выступать Лебедько из Белоруссии.

На входе появилась полиция. Она стала оттеснять прощающихся.

— Он был чистым и очень честным человеком. Он был папой, а не политиком. И я хочу сказать…— стараясь перекричать толпу, произносил пятнадцатилетний Антон.— Я точно знаю: мой папа сейчас в раю.

— Сейчас Савва, сын Ильи Фарбера, сыграет на скрипке,— было сказано от микрофона.

Двери распахнулись. Снаружи полиция уже выстроила коридор. Шестеро служащих «Ритуал-сервиса» вынесли гроб и поставили его в катафалк Mercedes. Его сразу забросали цветами. Цветы летели на капот и под колеса. Кто рыдал, кто-то скандировал: «Россия будет свободной!» и «Герои не умирают!».

Рыдания усиливались от криков. И наоборот тоже.

Машина медленно выехала на Садовое кольцо. В приоткрытое окно я увидел растерянное лицо пожилого водителя в очках. Этот человек не сталкивался в своей жизни ни с чем подобным. Он ничего не видел из-за цветов на лобовом стекле автомобиля.

Движение на Садовом кольце в обе стороны было остановлено. Mercedes с телом Бориса Немцова встал на мосту над Яузой на внутренней стороне кольца. По обе стороны от него на много метров не было ни машины, только впереди — патрульная ДПС. Не было слышно ни одного сигнала. Наступила полная тишина. Полиция сдерживала толпу, рвущуюся на дорогу. Но и рвалась она тоже, казалось, безмолвно.

От вида всего этого по-настоящему стиснуло горло.

Так прошло минут десять, и я даже упустил момент, когда Mercedes тронулся с места.

Когда движение по Садовому кольцу разрешили, я нагнал не только Mercedes, а уже и колонну из двух больших автобусов и трех микроавтобусов «Ритуала» с теми, кто успел в них попасть. На дороге в двух, в трех, в пяти километрах от Сахаровского центра лежали раздавленные гвоздики и розы. Может, кто-то бросал их по дороге, а скорее всего, слетали с обсыпанной ими машины.

И даже когда мы ехали по МКАД, чтобы подъехать к Троекуровскому кладбищу, я и на МКАД видел эти цветы.

К этому времени я давно понял, почему так стремительно закрыли двери зала организаторы. Да просто перекрытие дорог по маршруту следования кортежа начиналось с 14 часов. И эту команду уже нельзя было изменить.

На кладбище оказалось в конце концов не больше 120 человек. И когда служба подходила к концу, на нее едва успел его сын Антон.

Дочь Дина (в центре) и сын Антон (справа)

Дочь Дина (в центре) и сын Антон (справа)

Из политиков, общественных деятелей и бизнесменов, кто были с Борисом Немцовым в Сахаровском центре, сюда приехал только Михаил Касьянов. И, тоже перед самым окончанием службы, я заметил подходящих Михаила Фридмана и Петра Авена. Они успели.

Успели Татьяна и Валентин Юмашевы.

Пока под большим зеленым шатром шла служба, какой-то старик, кряхтя, донес картонный ящик с двумя десятками лампадок со свечками. Он пытался разжечь их, но пальцы его тряслись, и ничего не выходило. Он поставил ящик на покрытый алым бархатом стол и не понимал, как быть дальше.

Полицейские в оцеплении не подпускали к шатру никого лишнего.

Служба шла долго, без единого сокращения.

Я увидел, как какой-то человек из толпы, протиснувшись через ограждение, пытается помочь зажечь лампадку.

И причем тут были эти лампадки, Но как-то все о них начали думать. Оглядывались на этого старика и на того, кто ему помогал. Потом — на тех, кто вокруг гроба… В какой-то момент я увидел, что они нашли кусок газеты и пытались пожечь лампадки ею.

Потом в тишине опускали гроб.

Потом я увидел, что на столе горят все двадцать этих так и не потребовавшихся лампадок.

А потом, когда все стали расходиться, не спеша, но и не стремясь задержаться тут как можно дольше, а остались только его родные, Татьяна Юмашева, поднимаясь к выходу, рассказала, как однажды, в 2005 году, Борис Немцов подарил Борису Ельцину на день рождения оранжевый свитер, который он где-то достал по знакомству, и попросил передать, что с каждым годом все лучше и лучше понимает ее папу.

А потом одна бабушка у самого выхода спросила, как пройти на могилу Бориса Немцова.

— Вот так, потом так и вот так,— показал Валентин Юмашев.

Она поблагодарила и пошла.

И так теперь будут спрашивать всегда.

Андрей Колесников

Оригинал материала: "КоммерсантЪ"